?

Log in

No account? Create an account

О «МЕТАФИЗИКЕ ДОНЕЦКА» И МЕТАФИЗИКЕ В ДОНЕЦКЕ
millenarius
(Продолжение. Начало см. http://millenarius.livejournal.com/1022.html )

О философии и метафизике в «постсовременном» мире

У людей старшего поколения способ употребления автором двух широко известных терминов («философия» и «метафизика») может вызвать лёгкое недоумение. Через нашу прежнюю, советскую систему образования в школьный оборот вошло истолкование метафизики как философского метода противоположного диалектике. Такое понимание отлично от классического, в котором метафизика была синонимом философии. Путёвку в жизнь этой новой терминологии дали не только Ф. Энгельс и российские пропагандисты марксизма, но частично и Гегель. С этим новым пониманием в постклассическую философию закладывались, по сути, начала новой парадигмы науки, и на эти смыслы мы ни в коем случае не посягаем. Но следует учесть и ту динамику развития философии следующего столетия, которая отражает сложные отношения между устойчивостью и мобильностью, непрерывностью и дискретностью как категориями, вошедшими в базовый перечень структурных и динамических категорий диалектики науки, созвучной эпохе торжества принципа относительности.

В новейшее время философия испытала кризис, сопоставимый со скандалом в философии, как его определяли в своё время Беркли, Юм и Кант. Эталон научности, который, несмотря на критику гегелевского панлогизма, продолжал задавать тон в нескольких направлениях западной философии ХХ столетия, начал переосмысливаться настолько серьёзно и существенно, что зашаталась методологическая основа самой «научной», как тогда казалось европейским интеллектуалам, философской системы – феноменологии Гуссерля. Выяснилось, в конечном счёте, что метод и эвристика Гуссерля отнюдь не вводят философа и учёного в круг абсолютных и незыблемых научных истин, образующих отдельный от объективной реальности устойчивый мир идей, созвучных трансцендентальной философии. Они являются лишь очередным рубежом, за которым открываются бесконечные возможности вариаций, в математическом смысле, множественность которых интуитивно осознавалась уже создателями инфинитезимального исчисления, причём, не только в новое время, но и в античности.

Этот очередной, условно говоря, «скандал» обернулся кризисом основных разделов философии как систематического знания – теории субъекта и теории истины. Рефлексируя по их поводу, Мартину Хайдеггеру, ученику Гуссерля удалось наметить перспективу преодоления этого кризисного состояния, сосредоточившись на философском анализе базовой дихотомии старой метафизики – на категориальной паре «бытие-существование», осмысленной в форме диалога субъекта с бытием, который отнюдь не всегда поддаётся вербализации, или словесному оформлению.

Ситуация в познавательном отношении выглядела бы сомнительной, если бы параллельно фундаментальной онтологии Хайдеггера не родилось решение проблемы метода, созвучное научным открытиям середины ХХ столетия. Такое решение пришло из синергетики, изучающей структуры хаоса со стороны периодически воспроизводимых и повторяющихся внутри него структур устойчивости. В синергетике структуры устойчивости принимают регулярный, «фрактальный» характер, а их изучение может строиться на основе аналогии. Опираясь на эти новейшие представления о методе, можно утверждать, что гению науки открывается возможность созерцания универсальных структур бытия, причем, не только через аналогии и аллюзии первого порядка, которые вполне доступны обыденному созерцанию, но и через «аналогии аналогий», открываемые в самых сложных областях науки и математики.

Наука и искусство начинают, таким образом, успешно дополнять другу друга в познавательном процессе, а философия перестаёт соперничать со старой «метафизикой», интерпретируемой радикально мыслящими интеллектуалами как преходящее самосознание эпохи. Теория истины восстанавливает свою глубокую связь с теорией ценностей – связь, открытую ещё в античности. Все действующие лица реальной истории предстают отныне в познавательном процессе, объективированном на письме, как равноправные участники диалога. Презрев физическое время и историческую диахронию, они могут соучаствовать в культурном и философском собеседовании как равные, с учётом, разумеется, их относительного различения по взглядам и убеждениям, созвучным их времени и местным условиям. Обнаруживается определённая цикличность в истории самой философии, её отношениях с иными типами мировоззрений, не исключая науку и научную картину мира.

Практические выводы, которые следуют из этой констатации, достаточно многообразны. Мы остановимся только на двух, имеющих непосредственное отношение к цели нашей публикации.

Философия глобальных проблем в структуре высшего образования

Прежде всего, нас интересует неадекватное отношение нашего руководства к вариативному курсу «Философия глобальных проблем современности». Можно лишь догадываться о причинах крайне недоверчивого отношения дирекции СГИ к этому предмету, тем более что наряду с идеологическими аргументами в нём наличествует ещё и скрытая личностная мотивация, подлежащая изучению в терминах глубинной психологии и ницшеанской воли к власти. Одно из озвученных на кафедральном уровне оснований: поскольку существует антиглобализм, то глобалистика не нужна. Она якобы теряет актуальность с утратой США абсолютного мирового лидерства и успешно заменяется идеологией и пропагандой. Другой аргумент подобного же свойства: поскольку центральное место в изучении глобальных проблем отводится глобальным процессам, философия отдаёт этот предмет конкретным наукам, по опыту Московского государственного университета, где создан факультет глобальных процессов, и исключает его из философской онтологии.

Исследования по глобальной тематике, которые с 2004 года систематически проводились в ДонНТУ и помогли нашим сотрудникам и студентам сориентироваться в кризисной ситуации последних лет, с начала 2015 года свёртываются и уступают место предметной доминанте культурологии. Тема госбюджетных исследований кафедры философии и проблематика вновь созданного журнала «Культура и цивилизация» концентрируются вокруг культурологической тематики, ибо руководство и сотрудники бывшей кафедры культурологии (а ныне кафедры политологии и социологии) оказались главными инициаторами организационного обособления СГИ в структуре нашего вуза и всячески стремятся удержать ситуативное лидерство в работе этого подразделения.

Дело доходит до курьёзов. Когда принималось решение о названии нового журнала, со стороны ветеранов нашей кафедры прозвучало пожелание отразить в его названии не только культурологическую, но и философскую направленность содержания. Это пожелание было проигнорировано. Но после того, как вышли в свет два выпуска нового издания, его редакция вдруг обнаружила, что в российском научном поле уже существует журнал с таким же названием.

Недавно был решён вопрос о включении регионального издания с дублирующим названием в информационную систему РИНЦ – российские коллеги пошли навстречу коллективу, который работает в трудных прифронтовых условиях. Но от чрезмерных поблажек в данном случае можно было воздержаться, тем более что есть замечания по содержательной стороне редакционной работы, сквозь которую постоянно отсвечивает и напоминает о себе упомянутый нами выше конфликт интересов.

С означенным конфликтом можно было до поры мириться, тем более что правовое поле республики в настоящий момент недостаточно структурировано, да и принцип единоначалия в экстремальной ситуации может превалировать над принципом разделения властей и их полномочий. Но всему есть мера и предел. Выбор между принципами тоталитаризма и полиархии в политике является в наше время индикатором наличия у властных структур способности решать актуальные проблемы социального управления на основе баланса или, напротив, конфликта интересов, разрушающего социальную устойчивость. Об этом не могут не знать наши институтские руководители, чей опыт изучения теоретических проблем современной демократии мог бы пригодиться в работе Народного Совета ДНР, если бы его депутаты не выразили им недоверие по некоторым частным поводам, связанным с нарушением ими принципа пропорционального представительства в парламентских структурах власти.

И вот теперь мы у себя на кафедре и даже в вузе своими руками создали прецедент такого внутреннего распорядка, при котором рядовой сотрудник не имеет возможности и права высказать критические соображения или даже призвать к обсуждению вопросов внутренней организации и текущей работы. Ещё в начале сентября нового учебного года мы знакомились с уставом ДонНТУ, который позволял нам это делать, в том числе высказывать критику и пожелания по адресу всех структурных уровней университета, вплоть до ректората. Не прошло и месяца, как из устава был исключён этот пункт (мы даже догадываемся по чьей инициативе), и теперь такой возможности у рядовых сотрудников и преподавателей нет. Она отсутствует по уставу, а значит, вся организация работы вуза построена на началах жёсткой централизации. Это может быть оправдано временными обстоятельствами, но не должно стать нормой жизни.

Ситуация, к тому же, усугубляется специфической формой конфликта, который в цивилизованном обществе пресекается тщательно проработанным законом о противодействии коррупции. Иначе было бы невозможно положение, при котором в нашем подразделении обязанности директора Социально-гуманитарного института и заведующего кафедрой философии, а также полномочия главного редактора и ответственного секретаря периодического научного издания (оба случая предполагают прямое подчинение) исполнялись бы супругами. Дошло до того, что в работе по бюджетной тематике и в отборе материалов к журнальной публикации наши непосредственные руководители (объединённые не только служебными отношениями, но и семейными узами) ссылаются ничтоже сумняшеся на философский принцип монизма. Апеллируя к нему, они уклоняются от предметного диалога в методологическом семинаре и творческого сотрудничества с критически настроенными коллегами и доводят, таким образом, принцип партийности в философии до абсурда.

Было бы некорректно с нашей стороны навязывать нашим компетентным коллегам интеллектуальную продукцию, которая, в самом деле, не имеет отношения к корпусу дисциплин философского профиля. Тут никакой плюрализм нас не оправдает. Но как забыть о плюрализме, который лежит в основе многообразных форм культурного развития и становится в наше время принципом упорядочения интерсоциальных отношений на глобальном уровне, включая систему международного права. Из него исходит теория и практика внешней политики России, противопоставившей униполярному миру в его западо-центристских версиях проект полицентричного мира, дающего шанс цивилизациям Востока и Юга развиваться на альтернативной политической и культурной основе. Голая схема противопоставления монизма и плюрализма, к которой не без пафоса апеллирует руководство нашей кафедры (и, по случайному совпадению, женская половина вышеозначенного тандема), вводя искусственное деление на «своих» и «чужих», не имеет, таким образом, под собой внятной методологической основы.

Тем не менее, тенденция, которая оформилась внутри нашего вуза не без авторитета и влияния наших уважаемых коллег, постепенно разрастается до попыток унифицировать, под началом Министерства образования и науки (и по их же, наших коллег инициативе), работу всех идеологических кафедр высшей школы республики. При этом выясняется, что в качестве эталона правильной, «научной» философии предлагается схоластическая система, которая не выдержала внутренней критики даже в так называемые застойные годы, когда по её поводу с трибуны партийного съезда прозвучало: довольно нашим философам доказывать доказанное. С подобным идеологическим демаршем к застойным временам, который претендует на государственную политику, и с производными от него организационными и политическими рисками мириться крайне трудно, поэтому мы вынуждены выходить на уровень широкого публичного обсуждения этой локальной проблемы.

Обратимся от организационной и формальной стороны вопроса к содержательному анализу аргументов наших визави и посвятим им несколько слов. Оттолкнёмся от тезиса о том, что философия глобальных проблем становится в наше время наукой, статус которой сравним с гипотетическим статусом универсальной науки будущего, о которой молодой Маркс писал в «Философско-экономических рукописях 1844 года». Это наш основной тезис – мы полагаем его в основу нашей аргументации против псевдомарксистской схоластики, предлагая рассматривать его как принцип обоснования структуры современного научного знания и его социальной институциализации.

Разумеется, тут нельзя обойтись без некоторых уточнений. Так, акцент на антропологии, характерный для ранних работ Маркса, испытавшего влияние фейербахианства, в современных глобальных исследованиях трансформируется в онтологическую триаду «человек-общество-природа». Подобным же образом, перефразируя Маркса, ключ к ценотическому (читай: системному) структурированию гео-био-социальной целостности и приведению её к ноосферному состоянию следует искать в теории глобальных процессов.

Теория глобальных проблем и процессов существенно связана с отечественной общенаучной и философской традицией (включая ноосферную школу) ещё и тем, что она коррелирует в макросоциальном масштабе марксовой теории государства, политико-экономическое исследование которого было задумано в так называемом «плане шести книг». А посему персонифицированная именами отечественных учёных, таких как И.Т. Фролов или А.С. Панарин, возможность с разных философских и научных направлений подходить к обоснованию глобалистики, лишний раз подтверждает её научную общезначимость.

Современное значение этой области знания не только сравнимо с философским и методологическим значением «Капитала» Маркса, которое он имел для отечественной науки советского времени. Глобалистика продолжает, развивает и усиливает его прежние политико-экономические коннотации в силу актуальности и сложности задач, стоящих перед комплексом современных наук и мировоззренческих систем, и в виду тех качественно новых и разнообразных вызовов, с которыми человечество сталкивается в новом тысячелетии. И коль скоро наши коллеги намерены предложить республике идеологию, способную помочь гражданам ориентироваться в современном мире и самостоятельно различать основные тенденции и угрозы их благополучию и самой жизни, без теории глобальных проблем и процессов, или попросту, без глобалистики им не обойтись.

Мировоззренческие трансформации и вопросы политической теории

Кризис и распад советской системы, пережитый нами чуть больше четверти века назад, был связан с кризисом философии, претендовавшей на научность, в классическом её понимании. Принципы научности и системности, заложенные в основу абсолютного идеализма Гегеля, сочетались в официальной версии советского марксизма с принципами партийности и историзма. До поры эти принципы давали убедительный синергетический эффект. Но уже в первой трети прошлого столетия акцент на классовых началах социальной онтологии начал давать сбои. Его ценностная альтернатива оформилась в геополитике, появление которой было подготовлено событиями XIX столетия ничуть не меньше, чем политическое разрешение рабочего вопроса, признанное в 90-е годы Ватиканом главной проблемой века – вспомним страх, посеянный Парижской коммуной среди европейских элит.

Ничего странного нет в том, что внутренний социальный конфликт христианской цивилизации завершился в начале следующего столетия триумфом коммунизма в СССР. Идея коммунизма сыграла значительную и не до конца оценённую роль в политической истории XX столетия. Вместе с тем, геополитика, как альтернативная идеология триумфа, зиждущаяся на национальной идее, не курьёз и не иллюзия повреждённого ума. Это идеология, рождённая историей реставрации в Европе XIX века и отвечавшая на её вызовы. Она не терпит дилетантского к себе отношения и требует такого же внимательного исследования, как коммунизм, изучению которого посвятил себя Маркс.

Приступая к осмыслению социальных и гносеологических предпосылок геополитики, я, как правило, вспоминаю романтического героя романа «Овод», отдавшего свою жизнь борьбе за свободу Италии. Супруга русского революционера Степняка-Кравчинского, английская писательница Этель Лилиан Войнич, очевидно, не без влияния литературной критики, признавала мировоззренческую «незрелость» некоторых идейных линий этого своего раннего произведения, и теперь нетрудно догадаться, в чём они заключались. Романтическая писательница, если следовать марксистской критике её произведения, акцентировала слишком большое внимание на национальном вопросе – на эмансипации Италии от имперского владычества Австро-Венгрии. Тогда как в русской истории не национальный, а социальный, в узком смысле, т.е. рабочий вопрос позволил довести дело социальной эмансипации трудящихся и эксплуатируемых до полной победы пролетарской революции.

И вот теперь то, что сравнительно недавно могло препятствовать популяризации «Овода», становится вновь актуальным в контексте современных геополитических процессов, в условиях борьбы с гегемонизмом стран «золотого миллиарда» над всем остальным миром. Некоторый парадокс заключается здесь, может быть, в том, что, как говорят в подобных случаях, клин клином вышибают. Геополитика в версии Збигнева Бжезинского, как коса на камень, нашла на российскую альтернативу, представленную евразийской теорией. С точки зрения ортодоксальной марксистской философии последняя может быть определена как превращённая форма политического самосознания. Больше того, даже в традициях западной теологии её определение могло быть выведено из концепции «двух градов» Аврелия Августина. Во всяком случае, несколько лет назад некоторые протестантские теологи Украины, прошедшие богословскую подготовку в лоне европейских университетов, трактовали евразийство крайне скептически, проецируя его на устрашающие образы «Левиафана» Гоббса. Но недавно их отношение смягчилось, и вот уже они начинают мимикрировать к евразийской идее в положительном смысле, делая её символом своих новых миссий, ориентированных на работу в России и граничащих с ней среднеазиатских республиках.

Любая форма сотрудничества и диалога в данном случае предпочтительнее конфронтации и войны. И с этой точки зрения мы полагаем, что милитарная составляющая аутентичного евразийства должна быть осмыслена очень внимательно и критически. С другой стороны, столь же тщательного религиоведческого изучения заслуживают новые тенденции в богословии протестантских и иных западных церквей, аккредитованных в странах бывшего СССР. Но больше всего нас интересует в данном случае социально-философское содержание этой темы и проблемы.

В этой связи нельзя не вспомнить, как наши университетские коллеги два года тому назад озвучили на научной конференции тезис о том, что, дословно, «превращённая форма является универсальной формой развития истории и культуры». В этой сверхлаконичной формуле – граничащей с тавтологией – и её развёрнутом содержательном изложении вызывала удивление, прежде всего, попытка соединения марксистской терминологии с идеями гегелевской феноменологии. Коллеги попытались использовать её для оправдания своего примирительного, не в пример, аутентичному марксизму, отношения к «иллюзорным формам», таким как религия и искусство, сопутствующим, по Гегелю, становлению подлинно научного философского самосознания.

Но то, что у Гегеля определялось как атрибутивный признак и неотъемлемый компонент духовного развития и самосознания эпохи, в марксистской ортодоксии принято рассматривать как модус, характеризующий переходную форму от исторического к постисторическому состоянию, к эре безусловного господства науки. Стоит ли удивляться, что ровно год спустя после первой публикации в кафедральном журнале появилась редакционная статья, в которой подвергалось резкой критике понятие культурного кода, без которого, по нашему скромному разумению, невозможно идентифицировать границы цивилизаций в их исторических ландшафтах и архетипических признаках.

При этом автор статьи и, по совместительству, главный редактор издания (а также супруг составительницы тезисов о «превращённых формах») сначала безапелляционно исказил смысл этого понятия, сведя его к биологическому понятию генетического кода, а затем и поглумился над этим придуманным им самим конструктом. Воистину, как говорят в подобных случаях, правая рука не знает, что делает левая. Или вы рассматриваете «превращённые формы» как универсалии истории и культуры, и тогда культурный код становится объектом и предметом вашего культурологического исследования. Или вы отказываетесь говорить о таковых всерьёз, и тогда не культурный код, а выработанное вами на основе теоретического анализа и методологической критики научное понятие (в смысле Маркса) становится особенной формой вашего самосознания и вашей исторической рефлексии, противостоящей превращённым формам сознания, не имеющим отношения к истине в её научном понимании.

За подтверждением правильности этой дилеммы не надо далеко ходить. Понятие превращённой формы вводится Марксом в «Капитале» и противопоставляется открытому и обоснованному им научному определению прибавочной стоимости – той категории, на которой базируется вся политическая теория марксизма, поднявшая основанный на аналогии концепт рабочей силы до категории товара и продолжившая его в теории классов и классовой борьбы. Правда, в наше время аутентичный марксизм уже не представляется простым фабрично-заводским рабочим или университетским интеллектуалам таким же убедительным, как в недавнем прошлом. Не случайно и наши коллеги обратились от него к изучению западных теорий демократии и даже стали позиционировать себя в качестве специалистов по так называемому «демократическому транзиту». Последнее обстоятельство особенно отчётливо характеризует их эклектическое, если не сказать откровенно мондиалистское, еврокоммунистическое политическое мышление. Ибо демократический транзит в терминах чикагской школы (С. Пейович) есть политико-правовой аналог метода шоковой терапии в экономике. И с этим уже совершенно невозможно мириться, тем более что в российской науке этому методу противопоставлена теория социальных трансформаций, разработанная школой академика Т.И. Заславской.

(Окончание следует)

О «МЕТАФИЗИКЕ ДОНЕЦКА» И МЕТАФИЗИКЕ В ДОНЕЦКЕ
millenarius
Немного личной рефлексии

Я коренной дончанин в третьем поколении. Пионерское детство, школа-десятилетка, работа на шахте, изрядный производственный стаж – этим теперь никого не удивишь. В последнее время чаще хвалятся роднёй, пережившей репрессии, или увлекаются поисками предков-аристократов. С этой стороны всё тоже очень просто. Пращуры – по одной линии украинские, по другой белорусские крестьяне. Деды осели в Донецке и окрестностях, кто сразу после гражданской войны, а кто после перипетий, коснувшихся в 30-е годы колхозной деревни. Если и есть что маргинальное, так это протестантская родня, к которой я отношусь с большой нежностью, хотя сам порвал ещё в юности с этой, как и любой иной, конфессиональной идентичностью. Перешёл в «атеисты», кончил философский факультет МГУ, устроился работать преподавателем в Донецкий политехнический; «состоял» – известно где – до августа 1991-го.

Мой юношеский идеал – духовное бунтарство в стиле главного героя романов Этель Лилиан Войнич. Это он подвиг меня учиться философии и потом работать в этой сфере, ломая себя, свой технократический ум и накопленные в шахтёрском коллективе пролетарские привычки, а главное – прежние мировоззренческие стереотипы. Напомню, что у Войнич тема бунтарства граничит с богоборчеством и проходит красной нитью через всю историю её героя, и это не совсем атеизм. Тут отношение к мировоззрению сложней и глубже, в смысле психологии «архэ», теории культуры. Эта тема выйдет у нас чуть позже на поверхность. А пока формальные сведения.

О региональной философии и «специализациях»

Донецкая философия, в узком смысле, начинается с создания кафедры философии в Донецком индустриальном институте (теперь это Донецкий национальный технический университет) в 1958 году. Её основателем был Николай Васильевич Смирнов. Ему мы обязаны созданием аналогичных кафедр в нескольких вузах нашего города. Судьба связала его и с Западной Украиной, где он непродолжительное время работал. Но один из наиболее значимых фактов его биографии, наряду с фронтовым прошлым и учёбой на философском факультете МГУ (совместно с А.А. Зиновьевым и Э.В. Ильенковым, известными российскими философами), – это открытие при его непосредственном участии и с его помощью нового направления вузовской подготовки, философской (религиоведческой) специализации в Донецке.

Это событие восходит к середине 90-х, когда в Донецком институте искусственного интеллекта прошла ускоренное, то есть не слишком строгое лицензирование и, так сказать, региональную аккредитацию (речь идёт о Восточной Украине) новая специальность. У директора вновь образованного института, как выяснилось, были далеко идущие планы и политический расчёт. Через пропаганду религиозных убеждений, построенную на мультикультурализме и экуменизме, он собирался распространить своё политическое влияние не только на региональном уровне, но и создать свою политическую партию, близкую по идеологии к христианским партиям Запада. Вновь сформированное направление было для него не цель, а средство.

К несчастью, личная и мировоззренческая позиция Н.В. Смирнова не совпала с позицией руководства, которое сначала максимально использовало его профессиональный опыт и организаторский талант, но вскоре создало для него нетерпимые условия. Со временем обнаружился и более глубокий конфликт линии, проводимой дирекцией и ректоратом вновь образованного учреждения, с задачами современной науки и целями государственной системы образования. Решением МОН Украины весь этот институт, включая означенное направление гуманитарной подготовки, с 2011 года был интегрирован в учебно-научные структуры Донецкого национального технического университета.

Автору этих строк довелось быть свидетелем настойчивых усилий Н.В. Смирнова, направленных на повышение качества научной работы учреждения и подготовки будущих специалистов. Достаточно упомянуть, что руководство института искусственного интеллекта довольно долго внушало слушателям мысль о возможном переселении, на основе предварительного программного «оцифровывания», души человека в компьютерные системы. Понимая её абсурдность – речь ведь не шла об ослабленной версии компьютерной модели личности человека, а именно о душе и её, ни много ни мало, компьютерном бессмертии – Николай Васильевич делился опытом борьбы в отечественной науке с вульгарными учениями, в том числе, с небезызвестной доктриной «народного академика» Т.Д. Лысенко. Он изучал опыт «Комиссии по борьбе с лженаукой и фальсификацией научных исследований» при Российской академии наук, пытался использовать его в своей работе. По понятным причинам такая его активность не пришлась ко двору. Да и тенденции развития науки в Украине успеху его дела не способствовали.

Слияние структур двух вузов и создание объединённой кафедры философии в стенах технического университета не способствовало коренному изменению ситуации. Оно лишь воспроизвело и даже некоторым образом усугубило «снятую», как казалось авторам этого решения, организационную коллизию и мировоззренческий конфликт. Особенно отчётливо эта проблема осознаётся теперь, когда нарастает потребность в поиске и овладении методологией исследования глобальной цивилизационной динамики, теоретическая модель и наглядные образы которой позволяют связать в единый континуум её материальные и духовные параметры, формируя предпосылки для новой интеграции наук.

Обратной стороной этого процесса является ситуация, сопровождаемая ростом разнообразия и сложности. Она требует свободного конструирования новых моделей и образов реальности, восстановления в правах знакомой со времён Платона и Лейбница идеи множества миров. Эта ситуация находит отражение в пресловутой либерализации и деидеологизации, она даёт широкие возможности для индивидуальной свободы и творчества. Но тут же выясняется, что так же точно, как твоя свобода прекращается у кончика моего носа в антропологическом смысле, она должна быть рельефно и внятно выражена в теориях среднего уровня и в масштабе большой истории. В одном случае свобода действий будет ограничена принципом разделения властей, структурирующим правовое поле страны, в другом – принципом суверенитета, упорядочивающим международные отношения.

Но и это не полное описание проблемной ситуации. Отдавая должное интегративным процессам, следует отметить, что безотносительно к типам наук, будь то обществоведение или естествознание, философия как «теория всего» в наше время обнаруживает жизнеспособные дискретные образования на разных уровнях организации современного мира. И она сама способна брать на себя функцию их предметного оформления, генерируя их структурное многообразие через систему онтологических смыслов. Иными словами, нарастающая интеграция наук сопровождается актуализацией в науке, её философском и дискурсивном обосновании принципа регионализации. Философия «регионов», или так называемых частных онтологий (термин Хайдеггера), является, таким образом, продуктом общего движения в сторону «генерализации». Чем больше расширяется вселенная нашего познания, тем более дробным может быть масштаб её описания. Отсюда требования к специализации в науке и философии.

Разумеется, тезис о регионализации философии должен быть правильно понят со стороны его практических приложений. Основной его смысл состоит в том, что философия должна быть адаптирована к жизни, её текучести, подвижности, а не только отражать жизнь в объективированных, застывших формах знания. Эту мысль не так просто внушить современным технократам, но и философы должны быть профессионально подготовлены к тому, чтобы не уподобляться современным схоластам, превратившим, в частности, официальную марксистскую философию в набор непререкаемых метафизических догм и политических аксиом. В то же время не надо думать, что можно подменить идею «региональных онтологий», используя её, к примеру, для вульгарного обоснования политической географии, построенной на началах федерализма и, паче чаяния, местечкового сепаратизма. Наивный опыт региональной метафизики, ведущей к подобным политическим рискам, был предложен группой философов, выпустившей в декабре 2012 года сборник материалов круглого стола под названием «Метафизика Донецка». Парадокс состоит в том, что почти все они не приняли идею федерализации и отшатнулись от той программы, которая реализуется у нас теперь по итогам референдума о суверенитете от 11 мая 2014 года.

Однако и у этого парадокса есть неожиданное дополнение. Разделительная линия, которую гражданская война, навязанная новыми украинскими властями, провела по географии страны, привела к тому, что в поисках альтернативных стратегий некоторые гуманитарии и обществоведы нашего региона стали опираться не на опыт изучения дискретных форм, актуализированный всем ходом развития науки и философии XX столетия, а на философию тотальности. Прояснение этой ситуации и является как раз одной из важных задач, которую ставит перед собой автор этой статьи. Но главной целью этой публикации является попытка решить организационный вопрос и вернуть философию в перечень направлений вузовской подготовки, из которого она была исключена в условиях войны, военных действий и сопряжённых с ними кадровых перипетий в вузах региона.

Что препятствует восстановлению философской специализации в нашем вузе?

Н.В. Смирнов ушёл от нас в феврале 2013 года, в тот период, когда в стране активно обсуждалась перспектива подписания пресловутого Соглашения об ассоциации с ЕС. Ровно через год разразились события, которые привели к расколу в украинском обществе и катастрофе, последствия которой до сих пор не удаётся преодолеть мирными политическими средствами.

Печальный шлейф этой беды отразился и на том деле, которому всю жизнь служил наш старший коллега. Кафедра философии ДонНТУ едва не распалась в условиях, когда глубокий водораздел прошёл не только по географии двух областей Новороссии, входивших с 1918 года в состав Украины. Киевские власти спровоцировали искусственное размежевание в структурах учреждений образования и науки региона. Разделив жителей на «чистых» и «нечистых» и предложив первым выехать на территории, контролируемые ВСУ, украинские стратеги надеялись блокировать таким нехитрым способом зону АТО и расправиться с участниками антифашистского сопротивления, не стесняясь в методах и средствах.

Расчёт едва ли удался даже наполовину. Этому помешала, кроме всего прочего, позиция учёных, профессорско-преподавательских кадров и специалистов высшей школы региона, которые не повелись на предложение провокаторов оставить территорию АТО и уступить её украинским карателям для «зачистки». Среди других работников духовной сферы аналогичную позицию предпочли сотрудники и учителя средней школы, люди искусства, конфессиональные лидеры православной и некоторых других церквей региона. Прихожане ответили на обстрел их домов и святынь вступлением в ополчение и активной борьбой с государственным террором украинских националистических властей.

Мотивации, которыми руководствуются участники антинацистского сопротивления, достаточно разнообразны. Тут и антиолигархический, социальный в своей основе протест, и чувство национальной идентичности (соответственно, этнической солидарности), и унаследованное от старших поколений неприятие крайних праворадикальных форм националистической идеологии, культивируемых в последние годы в Украине, наконец, это элементарное чувство справедливости и желание вступиться за мирных людей, подвергаемых самому настоящему геноциду.

Многие жители нашего региона не особенно задумываются при этом ни о глубинных причинах политического кризиса, ни о типе навязанной им войны, которую в последнее время именуют гибридной, ни о том, какие сценарии развития событий могут ожидать нас при том или ином решении, принимаемом руководством республики и политиками, курирующими Минский процесс. Преобладающее настроение – стремление воссоединиться с Россией. Неудача этого проекта была бы для большинства разочарованием. Обратно для нас дороги нет. Но тут встаёт вопрос о том, как реализовать такой проект.

Минскими договорённостями предусмотрено на определённом этапе их реализации восстановление территориальной целостности двух областей Донбасса и доведение политической ситуации в них до свободных демократических выборов, с дальнейшим решением судьбы независимых республик на основе свободного волеизъявления жителей, включая вернувшихся в места своего постоянного проживания. Такое политическое решение должно быть закреплено в основном законе Украины. В означенном поле возможностей формируется и потенциальное решение вопроса о перспективах нашей региональной философии, которая может исчезнуть из перечня направлений вузовской подготовки, несмотря на обязательства, взятые на себя МОН ДНР в ситуации войны и военных действий.

Среди причин, которые ведут к свёртыванию учебной работы по направлению «философия», преобладают не только факторы военного конфликта и связанное с ними временное сокращение преподавательского состава, обернувшееся повышением учебной нагрузки на тех, кто продолжил работу в университетских стенах, не считаясь с угрозой жизни и здоровью. Главным субъективным фактором в этом контексте является позиция руководства вновь созданного Социально-гуманитарного института, объединившего в своих учебно-научных структурах три гуманитарных кафедры ДонНТУ: философов, политологов и историков.

Судя по всему, наши руководители недооценивают важность подготовки соответствующих кадров для региона, в котором в годы незалежности возникли и распространились учебные центры конфессиональной направленности, проводившие линию на евроинтеграцию. С ними продолжали тесно взаимодействовать религиоведы института интеллекта, введение которых в состав нашей кафедры создавало в коллективе понятное внутреннее напряжение. Но это было не единственное основание для скрытых и явных споров и разногласий. В условиях войны обнаружилась ещё одна разделительная линия, связанная с пониманием самой природы философии как мировоззрения, и тех её разделов, которые взыскуются в обосновании культурного и цивилизационного развития наций и народов в контексте современной истории.

Демаркация у нас проходит теперь по линии «философия-метафизика». И чем скорее мы осознаем её природу и возможные последствия, тем лучше будет для всех нас. К содержательной характеристике теории вопроса мы ещё раз вернёмся чуть позже, а сейчас – к организационным следствиям этой предметной диспозиции. Нежелание нынешнего руководства СГИ сохранить философское направление в ДонНТУ связано, очевидно, не со злой волей наших коллег, а с их наукоцентристской позицией в философии. Правда, если бы они последовательно проводили в жизнь свои принципы, то могли бы пойти по пути интеграции направлений современной науки, своеобразным символом которой стал Массачусетский технологический институт, кузница инженерных, научных и гуманитарных кадров США.

Мы не сердцеведы, но судя по тому, что наше нынешнее руководство предпочитает не столько вникать в учебный процесс, сколько реализоваться в региональной политике, его цели расходятся с задачами подготовки квалифицированных кадров, способных ориентироваться в местных условиях. Имея возможность влиять на исполнительную власть республики, принимающую решения в образовательной политике, наши руководители уже добились исключения из курсов вариативного списка, читаемых студентам, такой актуальной для нашего времени дисциплины, как «Философия глобальных проблем современности». Дальнейшее свёртывание философской специализации в нашем вузе отразится на условиях воссоединения с работающими в иных образовательных учреждениях области коллегами по мере реализации Минского процесса. А это значит, что целый комплекс современных социально-гуманитарных исследований, включающий в себя глобалистику, цивилологию и ноосферологию и востребованный в условиях противостояния процессам вестернизации и американизации, получит в нашем регионе очередной удар в спину, в том числе по линии кадрового обеспечения. Существенно ослабнет начавшая оформляться философская школа с её оригинальными идеями.

Наконец, есть ещё один, не последний, но важный фактор, препятствующий положительному решению интересующего нас вопроса. Нашему руководству, сумевшему обособить несколько гуманитарных кафедр в отдельное структурное подразделение, удаётся не только избегать рутинной работы со студентами, перекладывая её на коллег, но и жёстко контролировать проводимую им линию посредством искусно поддерживаемого конфликта интересов. Правовая база для устранения этого конфликта в республике отсутствует, несмотря на неоднократные письменные напоминания со стороны прокуратуры ДНР по адресу Народного Совета. Поэтому реальные риски и угрозы делу развития региональной философии, которому служил Николай Васильевич Смирнов, у нас сохраняются, а принятые в ущерб этому делу организационные решения могут стать необратимыми, после чего апеллировать к закону будет поздно.

(Продолжение следует. См. http://millenarius.livejournal.com/1150.html )