millenarius (millenarius) wrote,
millenarius
millenarius

О «МЕТАФИЗИКЕ ДОНЕЦКА» И МЕТАФИЗИКЕ В ДОНЕЦКЕ

(Продолжение. Начало см. http://millenarius.livejournal.com/1022.html )

О философии и метафизике в «постсовременном» мире

У людей старшего поколения способ употребления автором двух широко известных терминов («философия» и «метафизика») может вызвать лёгкое недоумение. Через нашу прежнюю, советскую систему образования в школьный оборот вошло истолкование метафизики как философского метода противоположного диалектике. Такое понимание отлично от классического, в котором метафизика была синонимом философии. Путёвку в жизнь этой новой терминологии дали не только Ф. Энгельс и российские пропагандисты марксизма, но частично и Гегель. С этим новым пониманием в постклассическую философию закладывались, по сути, начала новой парадигмы науки, и на эти смыслы мы ни в коем случае не посягаем. Но следует учесть и ту динамику развития философии следующего столетия, которая отражает сложные отношения между устойчивостью и мобильностью, непрерывностью и дискретностью как категориями, вошедшими в базовый перечень структурных и динамических категорий диалектики науки, созвучной эпохе торжества принципа относительности.

В новейшее время философия испытала кризис, сопоставимый со скандалом в философии, как его определяли в своё время Беркли, Юм и Кант. Эталон научности, который, несмотря на критику гегелевского панлогизма, продолжал задавать тон в нескольких направлениях западной философии ХХ столетия, начал переосмысливаться настолько серьёзно и существенно, что зашаталась методологическая основа самой «научной», как тогда казалось европейским интеллектуалам, философской системы – феноменологии Гуссерля. Выяснилось, в конечном счёте, что метод и эвристика Гуссерля отнюдь не вводят философа и учёного в круг абсолютных и незыблемых научных истин, образующих отдельный от объективной реальности устойчивый мир идей, созвучных трансцендентальной философии. Они являются лишь очередным рубежом, за которым открываются бесконечные возможности вариаций, в математическом смысле, множественность которых интуитивно осознавалась уже создателями инфинитезимального исчисления, причём, не только в новое время, но и в античности.

Этот очередной, условно говоря, «скандал» обернулся кризисом основных разделов философии как систематического знания – теории субъекта и теории истины. Рефлексируя по их поводу, Мартину Хайдеггеру, ученику Гуссерля удалось наметить перспективу преодоления этого кризисного состояния, сосредоточившись на философском анализе базовой дихотомии старой метафизики – на категориальной паре «бытие-существование», осмысленной в форме диалога субъекта с бытием, который отнюдь не всегда поддаётся вербализации, или словесному оформлению.

Ситуация в познавательном отношении выглядела бы сомнительной, если бы параллельно фундаментальной онтологии Хайдеггера не родилось решение проблемы метода, созвучное научным открытиям середины ХХ столетия. Такое решение пришло из синергетики, изучающей структуры хаоса со стороны периодически воспроизводимых и повторяющихся внутри него структур устойчивости. В синергетике структуры устойчивости принимают регулярный, «фрактальный» характер, а их изучение может строиться на основе аналогии. Опираясь на эти новейшие представления о методе, можно утверждать, что гению науки открывается возможность созерцания универсальных структур бытия, причем, не только через аналогии и аллюзии первого порядка, которые вполне доступны обыденному созерцанию, но и через «аналогии аналогий», открываемые в самых сложных областях науки и математики.

Наука и искусство начинают, таким образом, успешно дополнять другу друга в познавательном процессе, а философия перестаёт соперничать со старой «метафизикой», интерпретируемой радикально мыслящими интеллектуалами как преходящее самосознание эпохи. Теория истины восстанавливает свою глубокую связь с теорией ценностей – связь, открытую ещё в античности. Все действующие лица реальной истории предстают отныне в познавательном процессе, объективированном на письме, как равноправные участники диалога. Презрев физическое время и историческую диахронию, они могут соучаствовать в культурном и философском собеседовании как равные, с учётом, разумеется, их относительного различения по взглядам и убеждениям, созвучным их времени и местным условиям. Обнаруживается определённая цикличность в истории самой философии, её отношениях с иными типами мировоззрений, не исключая науку и научную картину мира.

Практические выводы, которые следуют из этой констатации, достаточно многообразны. Мы остановимся только на двух, имеющих непосредственное отношение к цели нашей публикации.

Философия глобальных проблем в структуре высшего образования

Прежде всего, нас интересует неадекватное отношение нашего руководства к вариативному курсу «Философия глобальных проблем современности». Можно лишь догадываться о причинах крайне недоверчивого отношения дирекции СГИ к этому предмету, тем более что наряду с идеологическими аргументами в нём наличествует ещё и скрытая личностная мотивация, подлежащая изучению в терминах глубинной психологии и ницшеанской воли к власти. Одно из озвученных на кафедральном уровне оснований: поскольку существует антиглобализм, то глобалистика не нужна. Она якобы теряет актуальность с утратой США абсолютного мирового лидерства и успешно заменяется идеологией и пропагандой. Другой аргумент подобного же свойства: поскольку центральное место в изучении глобальных проблем отводится глобальным процессам, философия отдаёт этот предмет конкретным наукам, по опыту Московского государственного университета, где создан факультет глобальных процессов, и исключает его из философской онтологии.

Исследования по глобальной тематике, которые с 2004 года систематически проводились в ДонНТУ и помогли нашим сотрудникам и студентам сориентироваться в кризисной ситуации последних лет, с начала 2015 года свёртываются и уступают место предметной доминанте культурологии. Тема госбюджетных исследований кафедры философии и проблематика вновь созданного журнала «Культура и цивилизация» концентрируются вокруг культурологической тематики, ибо руководство и сотрудники бывшей кафедры культурологии (а ныне кафедры политологии и социологии) оказались главными инициаторами организационного обособления СГИ в структуре нашего вуза и всячески стремятся удержать ситуативное лидерство в работе этого подразделения.

Дело доходит до курьёзов. Когда принималось решение о названии нового журнала, со стороны ветеранов нашей кафедры прозвучало пожелание отразить в его названии не только культурологическую, но и философскую направленность содержания. Это пожелание было проигнорировано. Но после того, как вышли в свет два выпуска нового издания, его редакция вдруг обнаружила, что в российском научном поле уже существует журнал с таким же названием.

Недавно был решён вопрос о включении регионального издания с дублирующим названием в информационную систему РИНЦ – российские коллеги пошли навстречу коллективу, который работает в трудных прифронтовых условиях. Но от чрезмерных поблажек в данном случае можно было воздержаться, тем более что есть замечания по содержательной стороне редакционной работы, сквозь которую постоянно отсвечивает и напоминает о себе упомянутый нами выше конфликт интересов.

С означенным конфликтом можно было до поры мириться, тем более что правовое поле республики в настоящий момент недостаточно структурировано, да и принцип единоначалия в экстремальной ситуации может превалировать над принципом разделения властей и их полномочий. Но всему есть мера и предел. Выбор между принципами тоталитаризма и полиархии в политике является в наше время индикатором наличия у властных структур способности решать актуальные проблемы социального управления на основе баланса или, напротив, конфликта интересов, разрушающего социальную устойчивость. Об этом не могут не знать наши институтские руководители, чей опыт изучения теоретических проблем современной демократии мог бы пригодиться в работе Народного Совета ДНР, если бы его депутаты не выразили им недоверие по некоторым частным поводам, связанным с нарушением ими принципа пропорционального представительства в парламентских структурах власти.

И вот теперь мы у себя на кафедре и даже в вузе своими руками создали прецедент такого внутреннего распорядка, при котором рядовой сотрудник не имеет возможности и права высказать критические соображения или даже призвать к обсуждению вопросов внутренней организации и текущей работы. Ещё в начале сентября нового учебного года мы знакомились с уставом ДонНТУ, который позволял нам это делать, в том числе высказывать критику и пожелания по адресу всех структурных уровней университета, вплоть до ректората. Не прошло и месяца, как из устава был исключён этот пункт (мы даже догадываемся по чьей инициативе), и теперь такой возможности у рядовых сотрудников и преподавателей нет. Она отсутствует по уставу, а значит, вся организация работы вуза построена на началах жёсткой централизации. Это может быть оправдано временными обстоятельствами, но не должно стать нормой жизни.

Ситуация, к тому же, усугубляется специфической формой конфликта, который в цивилизованном обществе пресекается тщательно проработанным законом о противодействии коррупции. Иначе было бы невозможно положение, при котором в нашем подразделении обязанности директора Социально-гуманитарного института и заведующего кафедрой философии, а также полномочия главного редактора и ответственного секретаря периодического научного издания (оба случая предполагают прямое подчинение) исполнялись бы супругами. Дошло до того, что в работе по бюджетной тематике и в отборе материалов к журнальной публикации наши непосредственные руководители (объединённые не только служебными отношениями, но и семейными узами) ссылаются ничтоже сумняшеся на философский принцип монизма. Апеллируя к нему, они уклоняются от предметного диалога в методологическом семинаре и творческого сотрудничества с критически настроенными коллегами и доводят, таким образом, принцип партийности в философии до абсурда.

Было бы некорректно с нашей стороны навязывать нашим компетентным коллегам интеллектуальную продукцию, которая, в самом деле, не имеет отношения к корпусу дисциплин философского профиля. Тут никакой плюрализм нас не оправдает. Но как забыть о плюрализме, который лежит в основе многообразных форм культурного развития и становится в наше время принципом упорядочения интерсоциальных отношений на глобальном уровне, включая систему международного права. Из него исходит теория и практика внешней политики России, противопоставившей униполярному миру в его западо-центристских версиях проект полицентричного мира, дающего шанс цивилизациям Востока и Юга развиваться на альтернативной политической и культурной основе. Голая схема противопоставления монизма и плюрализма, к которой не без пафоса апеллирует руководство нашей кафедры (и, по случайному совпадению, женская половина вышеозначенного тандема), вводя искусственное деление на «своих» и «чужих», не имеет, таким образом, под собой внятной методологической основы.

Тем не менее, тенденция, которая оформилась внутри нашего вуза не без авторитета и влияния наших уважаемых коллег, постепенно разрастается до попыток унифицировать, под началом Министерства образования и науки (и по их же, наших коллег инициативе), работу всех идеологических кафедр высшей школы республики. При этом выясняется, что в качестве эталона правильной, «научной» философии предлагается схоластическая система, которая не выдержала внутренней критики даже в так называемые застойные годы, когда по её поводу с трибуны партийного съезда прозвучало: довольно нашим философам доказывать доказанное. С подобным идеологическим демаршем к застойным временам, который претендует на государственную политику, и с производными от него организационными и политическими рисками мириться крайне трудно, поэтому мы вынуждены выходить на уровень широкого публичного обсуждения этой локальной проблемы.

Обратимся от организационной и формальной стороны вопроса к содержательному анализу аргументов наших визави и посвятим им несколько слов. Оттолкнёмся от тезиса о том, что философия глобальных проблем становится в наше время наукой, статус которой сравним с гипотетическим статусом универсальной науки будущего, о которой молодой Маркс писал в «Философско-экономических рукописях 1844 года». Это наш основной тезис – мы полагаем его в основу нашей аргументации против псевдомарксистской схоластики, предлагая рассматривать его как принцип обоснования структуры современного научного знания и его социальной институциализации.

Разумеется, тут нельзя обойтись без некоторых уточнений. Так, акцент на антропологии, характерный для ранних работ Маркса, испытавшего влияние фейербахианства, в современных глобальных исследованиях трансформируется в онтологическую триаду «человек-общество-природа». Подобным же образом, перефразируя Маркса, ключ к ценотическому (читай: системному) структурированию гео-био-социальной целостности и приведению её к ноосферному состоянию следует искать в теории глобальных процессов.

Теория глобальных проблем и процессов существенно связана с отечественной общенаучной и философской традицией (включая ноосферную школу) ещё и тем, что она коррелирует в макросоциальном масштабе марксовой теории государства, политико-экономическое исследование которого было задумано в так называемом «плане шести книг». А посему персонифицированная именами отечественных учёных, таких как И.Т. Фролов или А.С. Панарин, возможность с разных философских и научных направлений подходить к обоснованию глобалистики, лишний раз подтверждает её научную общезначимость.

Современное значение этой области знания не только сравнимо с философским и методологическим значением «Капитала» Маркса, которое он имел для отечественной науки советского времени. Глобалистика продолжает, развивает и усиливает его прежние политико-экономические коннотации в силу актуальности и сложности задач, стоящих перед комплексом современных наук и мировоззренческих систем, и в виду тех качественно новых и разнообразных вызовов, с которыми человечество сталкивается в новом тысячелетии. И коль скоро наши коллеги намерены предложить республике идеологию, способную помочь гражданам ориентироваться в современном мире и самостоятельно различать основные тенденции и угрозы их благополучию и самой жизни, без теории глобальных проблем и процессов, или попросту, без глобалистики им не обойтись.

Мировоззренческие трансформации и вопросы политической теории

Кризис и распад советской системы, пережитый нами чуть больше четверти века назад, был связан с кризисом философии, претендовавшей на научность, в классическом её понимании. Принципы научности и системности, заложенные в основу абсолютного идеализма Гегеля, сочетались в официальной версии советского марксизма с принципами партийности и историзма. До поры эти принципы давали убедительный синергетический эффект. Но уже в первой трети прошлого столетия акцент на классовых началах социальной онтологии начал давать сбои. Его ценностная альтернатива оформилась в геополитике, появление которой было подготовлено событиями XIX столетия ничуть не меньше, чем политическое разрешение рабочего вопроса, признанное в 90-е годы Ватиканом главной проблемой века – вспомним страх, посеянный Парижской коммуной среди европейских элит.

Ничего странного нет в том, что внутренний социальный конфликт христианской цивилизации завершился в начале следующего столетия триумфом коммунизма в СССР. Идея коммунизма сыграла значительную и не до конца оценённую роль в политической истории XX столетия. Вместе с тем, геополитика, как альтернативная идеология триумфа, зиждущаяся на национальной идее, не курьёз и не иллюзия повреждённого ума. Это идеология, рождённая историей реставрации в Европе XIX века и отвечавшая на её вызовы. Она не терпит дилетантского к себе отношения и требует такого же внимательного исследования, как коммунизм, изучению которого посвятил себя Маркс.

Приступая к осмыслению социальных и гносеологических предпосылок геополитики, я, как правило, вспоминаю романтического героя романа «Овод», отдавшего свою жизнь борьбе за свободу Италии. Супруга русского революционера Степняка-Кравчинского, английская писательница Этель Лилиан Войнич, очевидно, не без влияния литературной критики, признавала мировоззренческую «незрелость» некоторых идейных линий этого своего раннего произведения, и теперь нетрудно догадаться, в чём они заключались. Романтическая писательница, если следовать марксистской критике её произведения, акцентировала слишком большое внимание на национальном вопросе – на эмансипации Италии от имперского владычества Австро-Венгрии. Тогда как в русской истории не национальный, а социальный, в узком смысле, т.е. рабочий вопрос позволил довести дело социальной эмансипации трудящихся и эксплуатируемых до полной победы пролетарской революции.

И вот теперь то, что сравнительно недавно могло препятствовать популяризации «Овода», становится вновь актуальным в контексте современных геополитических процессов, в условиях борьбы с гегемонизмом стран «золотого миллиарда» над всем остальным миром. Некоторый парадокс заключается здесь, может быть, в том, что, как говорят в подобных случаях, клин клином вышибают. Геополитика в версии Збигнева Бжезинского, как коса на камень, нашла на российскую альтернативу, представленную евразийской теорией. С точки зрения ортодоксальной марксистской философии последняя может быть определена как превращённая форма политического самосознания. Больше того, даже в традициях западной теологии её определение могло быть выведено из концепции «двух градов» Аврелия Августина. Во всяком случае, несколько лет назад некоторые протестантские теологи Украины, прошедшие богословскую подготовку в лоне европейских университетов, трактовали евразийство крайне скептически, проецируя его на устрашающие образы «Левиафана» Гоббса. Но недавно их отношение смягчилось, и вот уже они начинают мимикрировать к евразийской идее в положительном смысле, делая её символом своих новых миссий, ориентированных на работу в России и граничащих с ней среднеазиатских республиках.

Любая форма сотрудничества и диалога в данном случае предпочтительнее конфронтации и войны. И с этой точки зрения мы полагаем, что милитарная составляющая аутентичного евразийства должна быть осмыслена очень внимательно и критически. С другой стороны, столь же тщательного религиоведческого изучения заслуживают новые тенденции в богословии протестантских и иных западных церквей, аккредитованных в странах бывшего СССР. Но больше всего нас интересует в данном случае социально-философское содержание этой темы и проблемы.

В этой связи нельзя не вспомнить, как наши университетские коллеги два года тому назад озвучили на научной конференции тезис о том, что, дословно, «превращённая форма является универсальной формой развития истории и культуры». В этой сверхлаконичной формуле – граничащей с тавтологией – и её развёрнутом содержательном изложении вызывала удивление, прежде всего, попытка соединения марксистской терминологии с идеями гегелевской феноменологии. Коллеги попытались использовать её для оправдания своего примирительного, не в пример, аутентичному марксизму, отношения к «иллюзорным формам», таким как религия и искусство, сопутствующим, по Гегелю, становлению подлинно научного философского самосознания.

Но то, что у Гегеля определялось как атрибутивный признак и неотъемлемый компонент духовного развития и самосознания эпохи, в марксистской ортодоксии принято рассматривать как модус, характеризующий переходную форму от исторического к постисторическому состоянию, к эре безусловного господства науки. Стоит ли удивляться, что ровно год спустя после первой публикации в кафедральном журнале появилась редакционная статья, в которой подвергалось резкой критике понятие культурного кода, без которого, по нашему скромному разумению, невозможно идентифицировать границы цивилизаций в их исторических ландшафтах и архетипических признаках.

При этом автор статьи и, по совместительству, главный редактор издания (а также супруг составительницы тезисов о «превращённых формах») сначала безапелляционно исказил смысл этого понятия, сведя его к биологическому понятию генетического кода, а затем и поглумился над этим придуманным им самим конструктом. Воистину, как говорят в подобных случаях, правая рука не знает, что делает левая. Или вы рассматриваете «превращённые формы» как универсалии истории и культуры, и тогда культурный код становится объектом и предметом вашего культурологического исследования. Или вы отказываетесь говорить о таковых всерьёз, и тогда не культурный код, а выработанное вами на основе теоретического анализа и методологической критики научное понятие (в смысле Маркса) становится особенной формой вашего самосознания и вашей исторической рефлексии, противостоящей превращённым формам сознания, не имеющим отношения к истине в её научном понимании.

За подтверждением правильности этой дилеммы не надо далеко ходить. Понятие превращённой формы вводится Марксом в «Капитале» и противопоставляется открытому и обоснованному им научному определению прибавочной стоимости – той категории, на которой базируется вся политическая теория марксизма, поднявшая основанный на аналогии концепт рабочей силы до категории товара и продолжившая его в теории классов и классовой борьбы. Правда, в наше время аутентичный марксизм уже не представляется простым фабрично-заводским рабочим или университетским интеллектуалам таким же убедительным, как в недавнем прошлом. Не случайно и наши коллеги обратились от него к изучению западных теорий демократии и даже стали позиционировать себя в качестве специалистов по так называемому «демократическому транзиту». Последнее обстоятельство особенно отчётливо характеризует их эклектическое, если не сказать откровенно мондиалистское, еврокоммунистическое политическое мышление. Ибо демократический транзит в терминах чикагской школы (С. Пейович) есть политико-правовой аналог метода шоковой терапии в экономике. И с этим уже совершенно невозможно мириться, тем более что в российской науке этому методу противопоставлена теория социальных трансформаций, разработанная школой академика Т.И. Заславской.

(Окончание следует)
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments